50 ОТТЕНКОВ ПУШКИНА

50 ОТТЕНКОВ ПУШКИНА

Признаюсь честно, мне сложно было писать об этом спектакле. Нет, совсем не из-за того, что он наверняка станет одной из самых громких весенних премьер в харьковском театральном пространстве. Конечно, его будут обсуждать, спорить, расходиться во мнениях и все такое прочее. Конечно, его разберут по косточкам профессиональные критики и театралы, которые на этом уже не одну стаю собак съели. Уже сейчас, после допремьерных показов, в сети можно прочитать первые отзывы, и они крайне противоречивы: с разбегом от «Это невероятно!» до «Фу, какая гадость!». Но мне сложно писать о спектакле "Пушкин. Племя", который рискнул вынести на суд зрителя «Портал на Гоголя, 8» — малая сцена Харьковский театр им. Пушкина, потому что сейчас, на следующий день после его просмотра, поняла, что хочу увидеть его еще хотя бы раз. Мне хочется вставить на место те кусочки пазлов, которые всплывают откуда-то из подсознания, потому что вся эта немыслимая символика, подтексты и полунамеки, которыми так богата эта постановка, не так-то легко выпускают из своих цепких объятий.

Конечно, предвижу, что немалый резонанс вызовет обилие обнаженного тела в спектакле, но вряд ли этот факт сможет затмить смелость трактовки пьесы Булгакова молодым режиссером А. Серединым (Александр Середин). Хотя, как по мне, «обнаженка» в постановке по произведению Михаила Афанасьевича очень даже уместна, если вспомнить недвусмысленный дресс-код на балу Сатаны в «Мастере и Маргарите». Меня вообще не покидает ощущение, что дух этого бессмертного произведения витал над сценой, и даже прекрасная Натали Пушкина больше смахивала на скалящуюся «ведьму Марго», которой было невыносимо скучно жить со своим любящим мужем. И вполне возможно, что где-то в углу, в тени, довольно протирал стеклышки пенсне Кровьев, а рядом бормотал свое «мы в восхищении» прохвост Бегемот.

Но вернемся к спектаклю. В пьесе Булгакова «Последние дни» нет Пушкина как такового, злой силе противостоят его стихи, но не он сам. Подлинный же облик поэта принципиально не доступен, он остается как бы «за кадром». Середин, сделав реверанс африканским корням «культурного героя», превратил его в шамана странного фантасмагоричного племени. Александр Сергеевич с барабаном – есть в этом некое таинство хода творческого процесса, который остается во все времена непостижимым и неподвластным логике.

Мир, отраженный на сцене в параллелях-перпендикулярах, причудлив: тут тебе и «слоны» с «леопардами», и нешуточные африканские страсти в откровенных сценах, после которых хочется перевести дух. И вдруг взрывает мозг разухабистый шансон отечественного разлива, и ты понимаешь, что это то самое, из Чижа, когда так сладко и заманчиво сочинить «попопсовей мотив и стихи, и всю жизнь получать гонорар». А сам Пушкин, как истинный гений надо всем этим мракобесием, находится в каком-то ином измерении и остается «растворенным» в финальной снежной буре со своим преданным Никитой.

Свет и тьма, перемешавшись, дают причудливую игру теней: «белый и пушистый» Дантес , раздираемый двойственностью своей натуры, «шальная императрица» Дубельт, совсем не царственный Николай І, неожиданные отсылки к Достоевскому и Гоголю… Абсурд происходящего вызывал смех в зрительном зале иногда в самые неподходящие, даже трагические, моменты и, возможно, кого-то это проэпатирует больше, чем грациозные обнаженные тела, скользящие в завораживающем танце.

Ловлю себя на мысли: «А что бы сказал Пушкин, если бы увидел все это?». И, знаете, мне кажется, что Александр Сергеевич, с его вольнодумством и широтой взглядов, вполне бы все это одобрил. Может быть, даже, похлопал дружески режиссера по плечу и сказал: «Ай да Середин! Ай да сукин сын!».

Автор: Екатерина Чернова

Фото: Катерина Тор (Katerina Tor)

arrow
arrow

Источник: Медиа-проект Read.Me