О НАС ПИШУТ: Наталия Шолухо

Отзыв о спектакле "Эвридики больше нет" от Наталии Шолухо

Орфей - тот, кто терзаем выбором между разумом и чувствами, любовью как данностью и как иллюзией.

Жан Кокто, синтезировав обе версии мифа (кровожадную, согласно которой Орфей, соблазнённый золотой кифарой Аполлона, в отместку был растерзан вакханками его прежнего покровителя Диониса; и лирическую, по сюжету которой Орфей спускается в ад за своей возлюбленной Эвридикой, но, нарушив завет богов, теряет её навсегда), трансформировал растерзанного Орфея в Орфея, терзаемого выбором между добром и злом, жизнью и смертью, и, почему-то, любовью и творчеством. И в семантическом ряду творчество оказалось сопряжённым со злом и смертью, потому что героем был проведён водораздел между двумя важными частями его жизни - Эвридикой и поэзией. Поэтому ключевая фраза Кокто "Мадам Эвридика от чёрта вернётся" трансформируется в "Эвридики больше нет", как нет и завещанного ещё самим Гегелем счастливого финала в трагедии.

Поверх поисков французского драматурга, театр Пушкина сгенерировал отчаянно смелую, предназначенную далеко не для любого зрителя, версию Орфея. Даже не постмодерн - метамодерн.

Почему? Нет, не потому что там было много голого тела. Потому что архитектоника спектакля представляет собой усложнённого Люком Бессоном Жана Кокто, конкретнее - "Леоном", да, там, где Жан Рено - киллер в шапочке и очках, с цветоком в горшке и Натали Портман в хрупком возрасте.

Зачем так? Затем, что в театр ходят сотни людей, единицы из них знают Кокто, но большинство ходящих смотрели "Леона" - вот он, выразительный язык для сложной пьесы. Есть мем "Я птичка, мне сложно, можно я пойду?". Есть "Леон", который там, где птичкам сложно, делает легче, динамичнее, лиричнее, трагичнее, смешнее.

А что там про голое тело? Оно прекрасно и появляется как экспрессивный элемент в пластических сценах. Это же Орфей и Эвридика, провоцирующие ассоциативный ряд: античность, золотое сечение, гармония, а вместе с тем, - очеловеченные боги и божественно прекрасные тела. В этой логике хореографические эпизоды - только в эстетике наготы.

А детали? Музыка восхитительна, танцевальные жесты отточены, композиции герметичны. Актёры хороши и в игре, и в пластике, и в ансамблевости. Аналогично - сценография с деталями современности (всё, как Кокто завещал в пьесе) и трансформирующейся в ванну, лодку, операционный стол, этажеркой. Отдельная благодарность - за старательный вокал на французском с сильным акцентом.

И всё? Нет, это же метамодерн, там интерпелляция и многопотоковость. Сюжетно-фабульная конструкция усилена "великой иллюзией" кино - герои оказываются участниками съёмки фильма, а большую часть сцены занимает экран, на который проецируются крупные планы актёрской игры, снимаемые на камеру (а это уже завещал нам Курбас). Всё это превращает спектакль в многомерную конструкцию с несколькими реальностями и хлипкими границами между ними.

Ложка дёгтя где? Вот. Теоретик постмодерна Ихаб Хассан дал ёмкий образ для изучаемых им процессов в литературе и культуре - растерзанный Орфей. В "Эвридике больше нет" растерзан не Орфей, а воплощение идеи. Проработанные по отдельности компоненты спектакля не дают целостной картинки, и в голове селится сумбур. Эффект усиливает сомнамбулическая манера игры ключевых персонажей, перемежающаяся с эмоциональными выпадами - не дорос ещё харьковский зритель до понимания авангардистских реплик такой сложности.

Так да или нет? Да, но камерно. Ведь где, как не на малой сцене - здесь место эксперименту, поиску, ошибке и коммуникации со зрителем. Когда, если не сейчас - постепенно нащупывая форму, отчеканивая детали, воспитывая зрителя и себя.

Источник: facebook.com

Другие материалы в этой категории: « Репортаж про прем’єру "Любов та тіло в чемодані"